Более 60% казахстанцев, по оценке президента общественного фонда «Центр социальных и политических исследований „Стратегия“» Гульмиры Илеуовой, мыслят и живут как «мещане» — социокультурная общность с потребительской моделью поведения, которая поддерживает власть, но болезненно воспринимает любые попытки изменить сложившиеся правила. В интервью «Эксперту Казахстан» в феврале 2015 года социолог рассказала о выводах полевых исследований фонда: о мещанстве, урбанизации, протестных настроениях, религиозности, родовой самоорганизации казахов и отношении к ЕАЭС.
Авторы материала исходили из того, что многие оценки казахстанского общества строятся не на полевых данных, а на кабинетных умозаключениях и мнениях из соцсетей, из-за чего рождаются устойчивые мифы. По мнению журнала, государство плохо знает, чем живёт население, а нехватка специалистов, работающих «в поле», грозит тем, что решения будут приниматься на основе фантазий. Илеуову издание относило к немногим экспертам, которые проводят реальные исследования; по её словам, за десять лет общество кардинально изменилось, а концепций для описания этих перемен почти нет.
Кто такие казахстанские мещане
Речь идёт не о классе и не о дореволюционном сословии: Казахстан, по словам социолога, не прошёл стадию капитализма, и такие группы в нём не сложились. Современные мещане — это общность людей и в городе, и в селе, объединённых потребительским поведением и определённым отношением к государству. Слой сформировался после того, как в 1990-е государство ушло из социальной сферы и множество людей оказались вне экономической жизни. Многие сумели приспособиться: меняли профессию и место жительства, переезжали в города или, наоборот, становились фермерами.
Старая советская схема «рабочие — крестьяне — интеллигенция» больше не работает, а деление на «список Forbes и всех остальных» слишком упрощено, поэтому, считала Илеуова, нужны новые концепции социальной структуры.
Черты казахстанского мещанина в описании фонда:
- уверенность, что он ничем не обязан государству и всего добился сам (к мещанам относится большинство самозанятых);
- отношения с государством по принципу нейтралитета — уважение в обмен на невмешательство;
- «близорукость»: личные и семейные интересы выше общественных, отсюда ослабление взаимовыручки и отчуждение соседей;
- материальный рост — лучшая машина, большая квартира — как главный двигатель жизни.
Социолог подчёркивала, что это не оценочная характеристика: аналогичный консервативный слой есть везде — бюргеры, филистеры, мелкая буржуазия.
Опора власти и ограничитель реформ
Мещане задают тренды и в политике поддерживают власть, голосуя за президента и правящую партию, поскольку связывают с сильной властью нынешние условия жизни. Их запрос прост: безопасность и неизменность правил игры. Ужесточение налоговой дисциплины, всеобщее декларирование доходов и расходов они воспринимают как посягательство на статус-кво.
Мещане, по словам Илеуовой, не средний класс, а его база: в средний класс выходят те, кто получает стабильный доход и прозрачно платит налоги. Многие из мещан почти ничего не отчисляют в бюджет, и попытки упорядочить теневую сферу вызовут сильное недовольство, подрубив лояльность, на которую опирается власть. Поэтому социолог допускала, что введение всеобщего декларирования, намеченное на 2016 год, отложат, хотя кризис и подталкивал государство расширять налоговую базу. В качестве примера силы общественного мнения она приводила историю с обязательными детскими автокреслами, когда власть под давлением общества начала отступать.
Внешние угрозы мещане встречают защитными механизмами: разговоры о возможной девальвации привели к тому, что многие заранее перевели тенге в доллары и сделали покупки в России. Политикам они доверяют, но страхуются.
Урбанизация замедлилась
Фонд связывал мещанство с растущей ролью городов и бытовым традиционализмом, но переезд в город для этого не обязателен: мещанами можно считать и тех, кто улучшает жизнь в селе. Ссылаясь на исследование Института мировой экономики и политики (ИМЭП), Илеуова отмечала, что ресурс миграции из села в город почти исчерпан. Осознанно переехать хотели в основном люди старшего возраста, и они это уже сделали; теперь в города едет главным образом молодёжь — учиться и искать комфортную жизнь. Сельская жизнь стабилизировалась за счёт зарплат, пенсий и пособий из бюджета, подсобного хозяйства и сезонных заработков.
Прирост городского населения, по её данным, составлял лишь 2–3% в год. Официальный уровень урбанизации — 54%, и даже если реально он ближе к 60%, картина меняется несильно. Оценки населения Алматы в 2,5 млн человек при официальных 1,6 млн социолог считала некорректными: при таком числе неучтённых жителей городская социальная инфраструктура не выдержала бы нагрузки, а массового строительства новых школ, больниц и районов не наблюдалось.
Протест: малочисленный, но заметный
Доля респондентов, готовых при ухудшении жизни участвовать в незарегистрированных организациях, добивающихся смены власти, или в несанкционированных акциях, стабильно не превышала 3%, причём это не обязательно представители уязвимых слоёв. Структурированный протест, по оценке социолога, не вызрел, но малочисленность не означает невлиятельности: даже организация из ста человек способна создать проблемы власти.
Более распространённая форма протеста — эмиграция. Активные люди, желающие профессионального роста за пределами потребительской модели, уезжают из страны, ощущая нехватку возможностей, клановые ограничения и негибкость системы. Уезжают не только русские, но и представители других народов, в том числе казахи.
Готовность к активным действиям опрошенные связывали в основном с социально-экономическими факторами — ростом цен и безработицей, однако Илеуова сомневалась, что эти постоянные проблемы станут спусковым крючком, если не произойдёт резкого скачка цен, например на хлеб.
Распространённое мнение об Алматы как о самом протестном городе социолог отвергала: там сложилось ядро горожан, способное «переварить» приезжих. Больше вопросов вызывала Астана: на старте в Акмоле жили около 300 тыс. человек, город не был развитым ни экономически, ни культурно, а население с тех пор выросло более чем вдвое. Уровень поддержки президента в Алматы составлял около 60%, по стране — 90%, а в Астане чаще выбирали ответ «скорее поддерживаю»; оценка работы правительства в столице была ниже среднего. Курс на усиленную урбанизацию там, по мнению Илеуовой, чреват негативными последствиями. Трудовые конфликты при закрытии предприятий и задержках зарплат она считала наиболее вероятными в Жезказгане, Караганде, ВКО и Мангистау.
Религиозность и радикализм
Число верующих росло во всех социально-демографических группах — и среди мусульман, и среди православных: люди заполняли духовный вакуум. Ислам рос быстрее просто потому, что потенциальных мусульман больше. Вместе с тем многие оставались номинальными верующими, отмечающими праздники; все предписания религии соблюдали 15–17% населения, и эта доля резко не увеличивалась.
Исследование фонда «Путь радикала» среди осуждённых по статьям о терроризме и его финансировании (последних было большинство, и многие, по их словам, не понимали, что финансируют терроризм) показало, что социально-экономические причины не являются определяющими. Среди опрошенных были выходцы из благополучных семей, а большинство не говорило на казахском языке — это люди с «пробитой» идентичностью, ищущие своё место. Нетрадиционные течения, по наблюдению социолога, распространены там, где у населения высокие доходы: в Актобе, Атырау, Актау и Мангистауской области, а в ЗКО, где доходы ниже, их меньше. Один из респондентов рассказывал, что перевёл около 700 тыс. тенге, работая на нескольких работах. Это подтверждала и книга «Солдаты халифата», где описывалось, как малочисленных казахстанцев в горячих точках финансово эксплуатирует, в частности, узбекский джамаат.
Родовая самоорганизация казахов
Фонд изучал и родовую самоорганизацию казахов (доклад «Руластык или рушылдык?»). Тему обнаружил сотрудник фонда Серик Бейсембаев, встретив в одном из сёл Южного Казахстана «бия» — неформального руководителя рода. В разных регионах таких лидеров называют бием, торагой или президентом (последнее распространено в Алматинской области).
Исследователи различали две стороны родовой идентичности: руластык — безобидный интерес к истории рода — и рушылдык, когда принадлежность к роду используется как ресурс для продвижения своих интересов, что по сути является трайболизмом. Первое в казахской среде воспринимается спокойно, второе — настолько негативно, что само слово почти табуировано.
Рационального смысла такой самоорганизации фонд не нашёл: в отличие от Кыргызстана, где родовые структуры собирают деньги на помощь нуждающимся, в Казахстане это скорее символический капитал для состоявшихся людей — успешных профессионалов и бизнесменов, которые за свой счёт встречаются с успешными сородичами, записывают историю предков и лишь потом становятся лидерами рода. Самые частые объяснения необходимости деления на роды — «чтобы не жениться на родственниках» и «знать свою историю».
Структура родовых объединений трёхуровневая: лидер, старейшины (нередко «свадебные генералы») и активисты, которые собирают деньги и ведут проекты. Главные задачи — написание шежире и книг о знатных людях рода (в них, вопреки традиции, включают и женщин) и установка памятников предкам; после их выполнения активность спадает. Крупные роды регистрируют организации с уставами как культурно-исторические общества.
В политике, по мнению Илеуовой, активное использование родовой идентичности опасно и мешает претендовать на власть общенационального уровня. Разговоры об усилении «южного клана» в Астане она считала упрощением: крупные роды сильно разветвлены (один известный политик в прошлом был записан сразу в трёх из четырёх крупнейших дулатских шежире), а клан и род — разные понятия: клан может складываться по семейному, земляческому и другим признакам. Постоянная смена конъюнктуры, по её словам, сама сдерживает рушылдык на верхнем уровне.
Отношение к ЕАЭС
Опрос фонда в декабре 2014 года показал, что 77% казахстанцев поддерживают вступление в Евразийский экономический союз: 26,5% — безусловно, 50,3% — «скорее». Не поддерживали лишь 3%. Илеуова объясняла преобладание осторожного варианта тем, что население плохо представляло себе ЕАЭС, но поддерживало его как инициативу президента, повышающую авторитет Казахстана. Русские казахстанцы чаще высказывали безусловную поддержку (38%), чем казахи (22%); среди безусловных сторонников много людей старше 55 лет. По прогнозу социолога, поддержка сохранится, пока социально-экономическая ситуация остаётся благополучной, а при её ухудшении снизится, поскольку люди связывают одно с другим.
По материалам журнала «Эксперт Казахстан», 10 февраля 2015 года.
