Количество правонарушений по статье 174 Уголовного кодекса Казахстана о возбуждении социальной, национальной, родовой, расовой, сословной или религиозной розни за десять лет выросло в 7,2 раза, а пик пришелся на 2017 год — 241 правонарушение. Как писал в феврале 2019 года журнал «Эксперт Казахстан», правозащитники и эксперты связывали рост с размытой формулировкой статьи, распространением соцсетей и усилением антиэкстремистской политики.
Поводом для темы номера стала новогодняя драка со смертельным исходом в одном из ресторанов Караганды. Журнал считал, что этот случай поставил под сомнение способность политических институтов разрешать кризисы и показал, что модель гражданской нации плохо приживается на практике. 5 января 2019 года полиция начала досудебное расследование по статье 174 из-за комментария во «ВКонтакте», который, по мнению правоохранителей, призывал к насилию против представителей определенной национальности. Подробностей прокуратура Карагандинской области журналу не раскрыла, сославшись на тайну следствия. Издание предупреждало, что реальный срок для комментатора может вызвать сочувствие у тех, кто не верит официальной версии событий, а многие пользователи соцсетей даже не подозревали, что их посты могут стать поводом для уголовного дела.
Ужесточение наказания и размытая норма
Статья о возбуждении вражды появилась в УК 1997 года: наказание тогда варьировалось от штрафа до 100 МРП до лишения свободы на срок от 3 до 10 лет. В новом кодексе 2014 года, несмотря на общий курс на гуманизацию, штраф убрали: одиночке грозит от 2 до 7 лет, группе лиц — от 5 до 10 лет, преступной группе — от 12 до 20 лет; после отбытия срока возможен запрет на определенную деятельность, например общественную. Термин «вражда» заменили на «рознь», но яснее норма не стала; в мировой практике обычно используют понятия «язык вражды» и «преступление ненависти».
Директор Казахстанского международного бюро по правам человека Евгений Жовтис отмечал, что за пределами постсоветских стран подобной статьи нет, а возбуждать дела следует лишь при реальной угрозе общественному порядку или ущемлении чьих-то чести и достоинства; в остальных случаях достаточно административной или гражданской ответственности. По его мнению, норма нарушает принцип правовой определенности и служит «дубинкой» против инакомыслящих: в делах против религиозных деятелей, оппозиционеров и активистов, как правило, нет ни пострадавших, ни последствий. Десятки людей, осужденных за лайки, репосты и эмоциональные комментарии, по словам Жовтиса, могут выйти из тюрьмы радикализированными.
Эксперт Института мировой экономики и политики Серик Бейсембаев объяснял рост дел, во-первых, тем, что в эпоху соцсетей скрытые фобии и стереотипы стали публичными, а онлайн-споры перерастали в реальные конфликты и жалобы. Во-вторых, после терактов 2016 года в Алматы и Актобе усилилась борьба с онлайн-экстремизмом, и по итогам 2017 года число дел в производстве, переданных в суд и завершенных приговором, достигло максимума. Поводом порой служили нелепые посты — например, призыв к мусульманам не праздновать Новый год. Госпрограмма по противодействию религиозному экстремизму и терроризму на 2018–2022 годы, разработанная КНБ, предусматривала мониторинг СМИ и соцсетей.
Менялся и портрет обвиняемых: в 2017 году 40% из них имели высшее образование, доля людей 21–29 лет к 2018 году выросла до 35% против не более 28% десятилетием ранее, а за последние два года к ответственности впервые привлекли четырех учащихся и студентов. КНБ, который чаще всего ведет такие дела, на запрос журнала ответил, что сведения о методах выявления составляют служебную тайну. По данным фонда «Адил соз», статью применяли и в политически окрашенных делах: шымкентской активистке Ардак Ашим за пост в Facebook о Мухтаре Аблязове и президенте суд назначил принудительное психиатрическое лечение, статья фигурировала в деле атырауских активистов земельного митинга Макса Бокаева и Талгата Аяна, а петропавловца Тимура Давлетова судили за репосты во «ВКонтакте».
Роль экспертизы и предложения
Адвокаты рассказали журналу, что обвинительные приговоры чаще всего опираются на заключение привлеченного эксперта — обычно политолога, реже психолога, — а доводы защиты такой силы не имеют. Жовтис считал, что суды фактически передали экспертам функцию вынесения приговора на основании предположений о возможных последствиях высказываний. В пример он привел дело активистки Олеси Халабузарь, в листовках которой эксперты нашли рознь по отношению к китайцам, хотя сами китайцы, по его словам, их не читали. Методика лингвистической экспертизы была разработана в 2006 году, до массового распространения соцсетей. Журнал указывал на Рабатский план действий 2013 года, требующий учитывать содержание и форму высказывания, контекст, умысел, публичность, статус говорящего и вероятность реализации призыва; правительство вместе с общественными организациями как раз готовило новую методику.
Бейсембаев считал, что статья не решает проблему языка вражды, но открывает возможность для избирательного преследования, а за большинством подобных постов стоит низкая правовая грамотность, поэтому нужны мягкие методы. Политолог Данияр Ашимбаев признавал необходимость жестких мер, напоминая о кровопролитии в Молдавии и на Украине, но указывал на слабость превентивной работы. Он предлагал вернуть практику профилактических бесед и разделять сознательных провокаторов и тех, кто не задумывается о последствиях своих слов.
По материалам журнала «Эксперт Казахстан», 7 февраля 2019 года.
